Долг перед мёртвыми в лигните

Итоги штурма шахтного поля Бжезинице-Старе

На разрезе Бжезинице-Старе перестали бить пушки только к четырём утра. Но тишина, которая заняла их место над отвалами, тяжелее и страшнее самой яростной подготовки — потому что она висит над рядами укрытых плащ-палатками тел у полевого пункта сбора раненых.

Скажу это прямо, потому что наверху никто не осмелится записать: цена этой ночи чудовищна. В 402-м механизированном штурмовом батальоне из четырёхсот шестидесяти человек к утру осталось сто девяносто три способных нести службу; сводная рота 407-го, посланная разминировать северный подход к клети шахты №3, к рассвету перестала выходить на связь целиком. Это не строчки в санитарной статистике, которые вернутся из тыловых госпиталей через шесть недель. Это выпотрошенные батальоны, лежащие сейчас в разбитых окопах между отвалами и удерживающие полосу отработанной пустой породы, за которую заплачено в шесть раз дороже, чем она стоит.

Хуже всего то, кому этот счёт достался. Возьмите списки 402-го и 407-го батальонов и посмотрите, откуда призваны эти ребята: горные сёла над Сулаком в Дагестане, охотничьи посёлки в верховьях Лены, аулы за Гимринским хребтом, куда автобус ходит два раза в неделю. Именно они шли первой волной через минные поля к транспортёрной галерее шахты. В горном селе с шестьюдесятью дворами гибель дюжины молодых парней означает, что школа закроется навсегда, отары будущей зимой останутся без пастухов, а свадьбы прекратятся на пять лет вперёд. Их будущее сгорело в польской угольной пыли ещё до того, как они добрались до пограничного камня.

А в тылу, где полагалось бы восстанавливать дисциплину, снова расцветает дедовщина. Уставшие взводные отводят глаза, пока сломленные «старики» весеннего призыва вымещают злобу на восемнадцатилетних. Это не воспитание, а гниение изнутри. В той армии, где я служил, братство и железная дисциплина держали нас в живых против настоящего противника; то, что творится сейчас в тыловых лагерях у Липника-Ждарного — это не воинская гордость, а мерзкий распад отчаявшихся людей, набрасывающихся на своих же.

А за колючкой контрольно-пропускного пункта у переправы через Одру-Малую нас уже ждут чехи и путь на Остраву.

Они окопались, получают подкрепления по железной дороге и знают, что мы придём. Взятие переправы у Скальчан, а за ней и Остравы, может выглядеть блестящим рубежом на штабной кальке, но нынешним темпом мы этот путь пройдём, только вычерпав до дна свои горные окраины и полярные посёлки. Если ради того, чтобы прорвать Моравские ворота, мы истратим последних юношей Дагестана и Якутии — что мы принесём домой? Оккупированная земля не спасёт нацию, которая выпотрошила себе душу и убила собственную молодёжь, чтобы туда прийти.